Moscow

Милостивая Государыня Наталья Николаевна. я по французски браниться не умѣю, такъ позвольте мнѣ говорить вамъ по русски, а вы, мой Ангелъ, отвѣчайте мнѣ хоть по чухонски да только отвѣчайте. Письмо Ваше отъ 1-го окт. получилъ я 26-го. Оно огорчило меня по многимъ причинамъ во первыхъ потому что оно шло ровно 25 дней. 2) что вы перваго октября были еще въ Москвѣ давно уже зачумленной. 3) что вы не получили моихъ писемъ. 4) что письмо ваше короче было визитной карточки; 5) что вы на меня видно сердитесь между тѣмъ какъ я пренесчастное животное ужъ безъ того. Гдѣ вы? что вы? я писалъ въ Москву, мнѣ не отвѣчаютъ—

Dear Madam Natalya Nikolaevna, I don’t know how to scold in French, so allow me to speak to you in Russian. And you, my angel, answer me, even in Finnish, only answer. Your letter of October 1 reached me on the 26th. It upset me for many reasons. First, because it took exactly 25 days to come. Second, because on October 1 you were still in Moscow, which has long been stricken with the plague. Third, because you had not received my letters. Fourth, because your letter was shorter than a visiting card. Fifth, because you are clearly angry with me, when I am the unhappiest creature alive as it is. Where are you? How are you? I wrote to Moscow, and no one answers me.

Я сунулся было въ Москву, да узнавъ что туда никого не пускаютъ воротился въ Болдино да жду погоды—Ну ужъ погода! Знаю что не такъ страшенъ чортъ якъ его малюютъ; знаю что холера не опаснѣе Турецкой перестрѣлки—да отдаленность—да неизвѣстность—вотъ что мучительно. Отправляясь въ путь писалъ я своимъ чтобъ они меня ждали черезъ 25 дней—Невѣста и перестала мнѣ писать, и гдѣ она, и что она до сихъ поръ не вѣдаю—Каково? тоесть, душа моя Плетневъ, хоть я и не изъ иныхъ прочихъ, такъ сказать—но до того доходитъ что хоть въ петлю—Мнѣ и стихи въ голову не лѣзутъ, хоть осень чудная, и дождь и снѣгъ и по колѣно грязь. Не знаю гдѣ моя; надѣюсь что уѣхала изъ чумной Москвы, но куда? въ Калугу? въ Тверь? въ Карлово къ Булгарину? ничего незнаю—

I set off for Moscow, but when I learned that no one is being let in, I turned back to Boldino, and now I’m waiting for the weather. And what weather! I know the devil is not as black as he is painted. I know that cholera is no more dangerous than Turkish gunfire. But the distance, and not knowing: that is what torments me. When I set out, I wrote to my family to expect me in 25 days. My bride has even stopped writing to me, and where she is and how she is, I still don’t know. How do you like that? I mean, my dear Pletnev, I’m not one of your ordinary folk, so to speak, but things have come to the point where I could hang myself. Not even verses come into my head, though the autumn is wonderful: rain and snow and mud up to your knees. I don’t know where my girl is. I hope she has left plague-stricken Moscow, but for where? Kaluga? Tver? Karlovo, to Bulgarin’s? I know nothing.