Tver

Я сунулся было въ Москву, да узнавъ что туда никого не пускаютъ воротился въ Болдино да жду погоды—Ну ужъ погода! Знаю что не такъ страшенъ чортъ якъ его малюютъ; знаю что холера не опаснѣе Турецкой перестрѣлки—да отдаленность—да неизвѣстность—вотъ что мучительно. Отправляясь въ путь писалъ я своимъ чтобъ они меня ждали черезъ 25 дней—Невѣста и перестала мнѣ писать, и гдѣ она, и что она до сихъ поръ не вѣдаю—Каково? тоесть, душа моя Плетневъ, хоть я и не изъ иныхъ прочихъ, такъ сказать—но до того доходитъ что хоть въ петлю—Мнѣ и стихи въ голову не лѣзутъ, хоть осень чудная, и дождь и снѣгъ и по колѣно грязь. Не знаю гдѣ моя; надѣюсь что уѣхала изъ чумной Москвы, но куда? въ Калугу? въ Тверь? въ Карлово къ Булгарину? ничего незнаю—

I set off for Moscow, but when I learned that no one is being let in, I turned back to Boldino, and now I’m waiting for the weather. And what weather! I know the devil is not as black as he is painted. I know that cholera is no more dangerous than Turkish gunfire. But the distance, and not knowing: that is what torments me. When I set out, I wrote to my family to expect me in 25 days. My bride has even stopped writing to me, and where she is and how she is, I still don’t know. How do you like that? I mean, my dear Pletnev, I’m not one of your ordinary folk, so to speak, but things have come to the point where I could hang myself. Not even verses come into my head, though the autumn is wonderful: rain and snow and mud up to your knees. I don’t know where my girl is. I hope she has left plague-stricken Moscow, but for where? Kaluga? Tver? Karlovo, to Bulgarin’s? I know nothing.